|
Английская писательница Дорис Лессинг стала лауреатом Нобелевской премии по литературе за «эпический женский опыт, в котором со скепсисом, страстью и провидческой силой исследуется расколовшаяся цивилизация». Дорис Лессинг восприняла сообщение о Нобелевской премии с подобающей иронией. Воспользовавшись покерным термином, она заметила, что собрала «флеш-рояль» литературных наград.
Получив премию в 87 лет, она стала старейшим лауреатом за всю историю Нобелевской премии по литературе. До нее старейшим лауреатом был Теодор Моммзен, награжденный в 1902 году в возрасте 85-ти лет. Обладательница самой престижной книжной премии в мире в момент своего триумфа отлучилась за покупками, и первые поздравления вместо нее принимал литературный агент писательницы Джонатан Клоуз. С Дорис Лессинг так всегда и бывало: она жила собственной насыщенной жизнью, а награды приходили к ней сами. Дочь отставного британского офицера и медсестры, Дорис Мэй Тейлор родилась в Персии, а выросла в Южной Африке. Будущая писательница бросила школу подростком, что не помешало ей опубликовать первую книгу в тридцать лет, за которым последовали еще добрых четыре десятка романов и сборников рассказов. Последний ее роман «The Cleft» («Трещина») вышел в Великобритании всего несколько месяцев назад. Эта достойная пожилая особа, в свое время демонстративно отказавшаяся от титула кавалерственной дамы, не показывает усталости от жизни и продолжает работать.
Школу жизни Дорис Мэй Тейлор прошла в Родезии, где ее родители пытались заниматься сельским хозяйством без особого успеха. В одном интервью Дорис Лессинг заметила, что писателей очень часто делает несчастливое детство. Конечно, она имела в виду прежде всего себя. Единственный свет в окошке ее детства и юности — книжные посылки из Лондона. Запойное чтение Диккенса, Киплинга, Стендаля, Толстого сформировало ее литературные вкусы и дало толчок собственному творчеству. В огромной мере все романы Лессинг автобиографичны и во многом отражают ее опыт жизни африканского периода. Один из их идейных лейтмотивов — борьба с расхожим представлением о том, что человек якобы не способен сопротивляться влиянию социальных обстоятельств. Моральная проблематика и тема расизма стали центральными уже в ее первых романах — «Трава поет» и «Марта Квест». Совсем молодой женщиной Дорис устроилась работать в местный парламент, тогда же она сблизилась с представителями различных левых движений. В 1939 году она вышла замуж в первый раз, и от этого брака у нее родилось двое детей. Во время Второй Мировой войны она познакомилась со своим вторым мужем, немецким иммигрантом и марксистом по имени Готтфрид Лессинг (много лет спустя после развода с Дорис он, будучи в должности посла Германии, погиб в Уганде). С сыном от Лессинга, своим третьим ребенком, Дорис уехала в 1949 году в Лондон, где и осталась навсегда.
В Великобритании она примкнула к коммунистам и пацифистам, увлеклась феминистской литературой, затем научной фантастикой, еще позже — суфизмом. Критики едва успевали следить за переменой интересов Лессинг и приклеивали соответствующие ярлыки к ее текстам с опозданием. Когда она публично заявила о своем разочаровании в коммунизме и скепсисе относительно перспектив феминизма, литературные круги окончательно отчаялись найти общий знаменатель для ее книг и оставили Лессинг в покое.
Писательница считает отсутствие у себя формального образования большим плюсом: так она осталась без прививки европоцентризма, что избавило ее от чрезмерных внешних влияний. В юности она была вдохновенной слушательницей и выцеживала из заинтересовавших ее собеседников все рассказы до последней капли. Острое отвращение у нее вызывает «умная глупость» — готовые представления о жизни, клише, не основанные на личном опыте.
Ранние вещи Лессинг — «Трава поет», романы о Марте Квест — это бескомпромиссная реалистическая проза, опыт переноса литературы воспитания XIX века в новейшее время. К 1962 году, то есть к моменту выхода ее самого знаменитого романа «Золотой дневник», она чувствовала себя сложившимся литератором, технически грамотным, но исчерпавшим первый уровень вдохновения. В «Дневнике», написанном отчасти под влиянием книг шотландского психиатра Рональда Лэнга, Лессинг вывела свое альтер-эго — Анну Вольф, писательницу, столкнувшуюся одновременно с кризисом среднего возраста и творческим ступором. Роман известен не только как тонкий психологический опыт, но и как отважный формальный эксперимент: протагонистка ведет сразу четыре дневника. Все они тематические: один посвящен воспоминаниям о юности, проведенной в Африке, второй — ее политическим взглядам, в третьем она отстраняется от себя и пишет о прошлом как бы со стороны, четвертый — это ее подлинный дневник. Опасаясь окончательно утратить собственное «я», Анна пытается объединить все разрозненные записи в единый текст.
Книга очень быстро стала классикой англоязычной женской литературы XX века, а Лессинг оказалась востребованным автором: ее стали приглашать читать лекции в университетах, ее проза едва не стала шаблоном для феминисток. Но не стала: писательница к феминисткам относится с иронией. «Они хотят, чтобы я сказала, что нахожусь на их стороне в борьбе за золотую зарю в мире, где не осталось этих животных — мужчин. Они действительно хотят, чтобы люди делали упрощенные заявления о мужчинах и женщинах? Да, хотят. С большим сожалением я пришла к такому выводу»,— заметила Лессинг в 1982 году в интервью газете The New York Times.
С той же иронией, часто граничащей с сарказмом, разочаровавшаяся в коммунизме и социализме писательница относится ко всем теориям, объясняющим настоящее человечества и перспективы его светлого или, наоборот, безрадостного будущего. Ее фантастическая проза («Канопус в Аргосе», «Мара и Данн» и другие книги, в том числе последняя — «Трещина») — это опыт изучения человеческих отношений в парадоксальных условиях, но отнюдь не попытка сконструировать альтернативную вселенную. По некоторым сведениям, именно фантастические книги отодвинули на двадцать лет Нобелевскую премию для Лессинг: Шведская академия не рискнула тогда принимать всерьез этот жанр. Но времена изменились.
Д. Лессинг. Интервью журналу «Шпигель» [Газета «Культура», № 1–2, 2004]
— Госпожа Лессинг, вы взяли фамилию своего второго мужа, с которым разошлись более пятидесяти лет назад.
— Думаете, было бы лучше, если бы моя фамилия была Мудрость (Wisdom)? Это фамилия моего первого мужа. Ни один человек в здравом уме и твердой памяти ни за что не выберет себе такое имя, если он хочет быть писателем. Кроме того, у нас с Готтфридом был ребенок, поэтому мне не хотелось опять менять фамилию. И потом Лессинг — прекрасное имя. Оно связано с великой традицией.
- Вы имеете в виду немецкого писателя-романтика? Ваш муж был его родственником?
— Нет, Готтфрид Лессинг не имел к нему отношения. Он был коммунистом и эмигрировал от нацистов сначала в Англию, а потом в Южную Родезию. Там мы познакомились с ним в одной левой группе. Пережили роман, а в 1944-м поженились: иначе его могли интернировать как враждебно настроенного иностранца. В этом не было ничего романтического.
- С чем связаны ваши первые впечатления о Германии?
— С рассказами отца, который в Первую мировую войну боролся против немцев. Он был ранен, потерял ногу и пережил нервный срыв. Но он не испытывал к немцам никакой вражды. Во время Второй мировой войны я вышла замуж за немца. Поверьте, я очень тесно связана с Германией.
- Съездив в Восточный Берлин в начале 50-х годов, вы написали: «Это было одно из худших переживаний в моей жизни».
— Восточный Берлин был отвратительным. Все было ужасным, голым и серым. Кроме того, я хотела встретиться с Готтфридом…
- … который переселился в ГДР.
— Да, мне хотелось восстановить отношения между ним и нашим сыном. Но Готтфрид стал коммунистическим функционером и работал в Культурном союзе. Он не захотел меня видеть. Думал, что для него это опасно.
- Вы называли его «150-процентным коммунистом». Но потом пошли слухи, что он был шпионом КГБ.
— Да, так говорили сотрудники южноафриканской тайной полиции. Но никто не мог этого проверить.
— Вы выросли в Африке на маленькой заброшенной ферме. Кто или что повлияло на вас и ваше литературное творчество?
— Я проводила большую часть времени в одиночестве. Часами бродила с охотничьим ружьем по дикой местности. И никогда ничего не боялась, кроме змей. Чудесное детство.
- Хемингуэй тоже любил охоту, но стрельба напрямую не связана с желанием писать. Или связана?
— Думаете, что все писатели должны быть мягкими и сладенькими? Там, где мы жили, каждый крестьянин охотился, чтобы добыть хоть какую-нибудь еду. Все дети стреляли — правда, должна сказать, что я была единственной девушкой в нашем районе, которая ходила на охоту. Но у меня была не только охота. У меня были ящики, наполненные книгами. Вот и все воспитание.
- Когда вам стало ясно, что вы хотите писать?
— Недавно одна школьная подруга рассказала мне, что, когда мы одиннадцатилетними девочками сидели в общей спальне интерната, я объявила, что хотела бы стать писательницей. Я этого не помню, знаю только, что в молодости все время писала. Знаете, я написала два романа таким почерком, что позже не смогла их расшифровать. Так глупо! Но в любом случае, они не были хорошими.
- Эти рукописи существуют до сих пор?
— Слава Богу, нет! Иначе кто-нибудь обязательно начал бы писать о них докторские диссертации.
- Американский писатель Том Вольф как-то сказал: «Писатели сочиняют романы и рассказы ради славы. Хорошо, когда есть деньги, но слава приятнее».
— Мне пришлось писать ради денег, я совершенно не думала о славе. Если Вольф это сказал, очевидно, у него были деньги.
- Правда ли, что в 1949 году, когда вы приехали в Лондон с двенадцатилетним сыном, вы нуждались так, что вам пришлось жить в одной квартире с проститутками?
— Да. Одна из этих женщин ненавидела секс и случайно стала проституткой. Ее содержали четверо мужчин, она прекрасно одевалась и предлагала мне завести пару джентльменов. «Это так просто,— говорила она.— И ты сможешь прекратить писать и забыть о своих заботах». А я пыталась ей объяснить, что совсем этого не хочу.
- Ваш первый роман «Трава поет» был опубликован в 1950 году и стал настоящим прорывом, но прошли годы, прежде чем вы нашли свою дорогу и пролили немало слез из-за того, что вам было не на что даже купить еду.
— Знаете, один мужчина, спросивший меня, почему я плачу, сказал: «На следующей неделе у вас снова будут деньги». Я подумала: «Он прав» — и перестала плакать. Через десять лет я получала зарплату среднего рабочего. Потом появился банковский счет, агенты, и все стали меня теребить: покупайте себе дом. Мне не хотелось быть домовладелицей, но я испытывала такое давление… Теперь сижу в своем доме и вынуждена заботиться о том, чтобы вовремя пришел электрик. В частной собственности нет ничего хорошего.
- Вы считаетесь самой известной среди ныне живущих англоязычных писателей, что значит для вас эта слава?
— Обычно я живу своей жизнью, и никто не обращает на меня внимания. Но если я рекламирую книги, я внезапно становлюсь известной и веду себя соответственно.
- Как ведут себя известные люди?
— Неестественно хорошо.
- Вас хотели наградить званием «Дама Британской империи». Почему вы отказались?
— Я провела свою молодость в борьбе против Британской империи, и было бы просто отвратительно, если бы я вдруг стала говорить: «О, спасибо за то, что вы решили меня наградить». И потом, словосочетание «Дама Британской империи» смешно звучит.
- Совсем молодой женщиной вы присоединились к коммунистам в Южной Родезии. Как-то вы говорили, что «красные» были единственными людьми, книги которых вы читали.
— Знаете, они прочли те же книги, что и я, например русских классиков. И прежде всего они были уверены, так же, как я, что расистское общество не может долго существовать. Эти люди помогли мне освободиться.
- Сейчас говорят, что Джонни в «Сладком сне» — это карикатура на мужчину, одержимого идеей революции.
— Но таких людей было полно. Прочитав эту книгу, бывшие товарищи писали мне: «Да, такими мы и были на самом деле».
- Но все же они хотели улучшить мир…
— Нацисты тоже были идеалистами. После того, как в 50-е годы стало известно, что действительно происходило в Советском Союзе и в Восточной Европе, Британская коммунистическая партия распалась.
- Что может спасти государство?
— Прагматизм. Сталин, Гитлер, Mao и прочие диктаторы убили миллионы людей для того, чтобы создать совершенное общество.
- В общем, никаких сладких мечтаний? Никакой утопии?
— Нет, никакой утопии.
- Но вы же были революционеркой. В 14 лет ушли из дома, бросили своего первого мужа, скучного чиновника, были матерью-одиночкой в Лондоне в 50-х годах.
— Это не идеализм, а прагматизм. Я должна была сделать это, чтобы себя спасти. В противном случае я стала бы алкоголичкой или покончила б жизнь самоубийством.
- Значит, ваши поступки не были борьбой против традиционной роли женщины?
— Я это так не воспринимала. Кроме того, я знала женщин, которые в 50-е годы ни от кого не зависели, так же, как я.
- Вы описали таких независимых женщин в своей книге «Золотой дневник», опубликованной в 1962-м. Она пользуется невероятным успехом и стала настоящей библией для феминисток.
— Вообще-то это не входило в мои намерения. Я описала свой опыт, то, как женщины думали и жили. Меня до сих пор поражает, что многие люди воспринимают это как попытку совершить революцию. Если я где-нибудь выступаю, бывает, что ко мне подходят три женщины из одной семьи — бабушка, мать и дочь — все они прочли «Золотой дневник».
- Но это прекрасно. Благодаря этой книге вы стали известны во всем мире.
— На меня поставили штемпель: феминистка, и это мне повредило. Я до сих пор встречаю мужчин, которые говорят, что они не стали бы читать моих книг, так как считают их частью феминистского движения. Я не феминистка. Я инстинктивно стараюсь избегать любых движений.
- Вторая часть вашей автобиографии заканчивается в 1962-м. Вы не стали ее продолжать, чтобы «не травмировать людей, которые еще живы». А если кто-то другой ее закончит?
— Они по обыкновению наделают ошибок. Я всегда говорю: «Не могли бы вы подождать, пока я умру?» В этом случае мое настроение не испортится.
- Ваша книга «Бабушки» 53-я по счету. Как вы пишете?
— Печатаю десятью пальцами на механической пишущей машинке. Иногда я показываю ее детям, она кажется им очень смешной.
- У вас нет желания успокоиться?
— Я писала в течение всей жизни. Почему я должна это прекратить? Жизнь — это очень тяжелая работа, ведь так? Меня волнует процесс создания того, что раньше не существовало. Я создаю истории из ничего. И наслаждаюсь тем, что рассказываю истории.
|
