Art Pages

       Литературоведение можно назвать наукой вторичной, в том смысле, что оно дважды обусловлено: во-первых, предметом изучения, то есть литературой (говоря упрощенно, новая литература нуждается в новых методах и принципах ее исследования), а во-вторых, культурным багажом, с которым человечество добралось до конкретного исторического берега. Поэтому, ведя речь о состоянии современного литературоведения и его главных течениях, невозможно обойти своим вниманием неоднозначную и противоречивую эпоху, в которую заякорена эта наука.

  Постмодерн определяют как фазу старения и угасания культуры, закономерный переход от живой «культуры» к мертвой «цивилизации». Нужно оговориться, что мы говорим об определенной стадии развития (или начале саморазрушения) именно западной культуры, западного общества, которое продолжает сохранять видимость процветания и имеет достаточно эффективные социальные, политические, экономические институты. Ядром философии потсмодернизма стала потеря смысла как такового, распад когда-то целостной и упорядоченной иерархии смысловых частей на множество хаотических обломков, а следовательно нормой для современного человека является нон-иерархия – принципиальный отказ от гармонии, расползание и размытость иерархии смысла. Исчезла вера в существование любых общих принципов и законов, что руководят миром, исчезло доверие к человеческому разуму, который уже не в состоянии различить истину и ложь, да и, собственно, извечные моральные категории подверглись тотальной нивелировке. Постмодерный мир лишился глубины, а его искусство отчасти напоминает причудливые узоры, не имеющие смысла, и поэтому в них можно увидеть какой угодно смысл.

        ХХІ век имеет еще одно громкое название — постгутенберговская эра. До сих пор человечество жило в «галактике Гутенберга» — изобретателя печатного станка, ставшего фактором формирования культуры индустриального общества. Но с вхождением в обиход электронных средств массовой коммуникации книга постепенно сдает свои позиции, а на авансцену выходят аудио-визуальные средства трансляции информации, вытесняя письменные и печатные формы.

<    Определяющую роль в построении современного текстового, а точнее гипертекстового, пространства начинает играть Интернет. Если обычный текст является линейным, и двигаться в его пространстве возможно только в направлениях, ограниченных одной плоскостью, то ризоморфный интернетовский гипертекст открывает новые «поперечные измерения» в текстовом универсуме. Когда содержание книги вынуждает обратиться к другим источникам, нам приходится отложить один текст и переключить свое внимание на другой, такой же одномерный и территориально ограниченный. Гипертекст полностью меняет ситуацию. Употребляемый во Всемирной Паутине язык html (Hypertext Markup Language) обеспечивает мгновенный переход от одного текста к другому, причем для этого не нужно покидать пространство начального текстового поля: стоит указать на слово, которое имеет гиперссылку, и перед вами — связанный с ним текст. Первичный текстовый фрагмент при этом не исчезает, а лишь отходит на определенное время на второй план. Текст, не теряя своих пространственных контуров, обретает другое измерение, где становится в буквальном понимании бесконечным, ведь от одной ссылки можно двигаться к другой, и так без конца.

    Гипертекст по своей сути является постмодернистским феноменом. В принципах его организации воплощены практически все основные мировоззренческие установки постмодерна – плюрализм, децентрация, фрагментарность, интертекстуальность. По таким признакам постмодернистский электронный гипертекст противопоставлен модернистскому печатному тексту. Именно это и дает основания с его распространением связывать начало эры Постгутенберга.

        Современное общество осмысливается с точки зрения характерных понятий наподобие «великого перехода», «мутации», «великой метаморфозы» и т.д. Вторая половина ХХ ст. ознаменовалась доминированием разнообразных интеллектуальных движений с префиксоидом «пост-» (постмодернизм, постколониалізм, постбуржуазное общество, постцивилизация, постструктурализм, посткоммунизм), что свидетельствует об определенной методологической установке относительно истории общественного развития. Такая установка фиксирует пересмотр исторического значения традиций в сторону его уменьшения. Истоки этого — в философском утверждении о поступательном характере развития общества, согласно которому принципиальная граница прогресса проходит сквозь современный исследователю период. Все известные определения нынешнего общества — посткапиталистическое, постцивилизационное, постбуржуазное, постэкономическое, постнефтяное — отталкиваются от уже достигнутого человечеством, имеют переходный оттенок и порождают ощущение «конца истории». В этом многообразии определений мы имеем дело с плюралистической широтой представлений о будущем обществе, с неопределенностью и разнообразием концепций его возможного прогресса. В частности, в идеальных установках теоретиков просматривается идея «иного», «нового, «истинного» мира». По увещеваниям современных философов, в ближайшем будущем затасканный префиксоид «пост-» уступит свое место префиксоиду «прото-». Сложились предпосылки для формирования нового типа мировоззрения – протеизма, то есть осознания того, что мы живем в самом начале неизвестной цивилизации, а все наши славные достижения — это только прообразы, робкие наброски будущего, лицо которого в основном будут определять инфо- и биотехнологии. Поэтому постмодерн как эпоха постепенно проходит, хотя немало порожденных ею культурных явлений остаются актуальными, видоизменяясь и приобретая новые характеристики.

        Литературе постмодернизма трудно дать исчерпывающую характеристику, ведь она не имеет точных признаков и никаких обязательных атрибутов. «Постмодернистский плюрализм... узаконил значимость любого текста всего литературного поля... Литература превратилась в огромную мозаику, которая складывается миллионами рук: стеклышки у всех одинаковы, а узоры выходят разные». Собственно, имеем антилитературную литературу, поскольку она трансформирует и перетапливает бурлеск, гротеск, фантастику в антиформы, которые несут в себе заряд распада, насилия, апокалиптичности и превращения космоса в хаос.

     Поэтика литературного постмодерна поливалентная, ее определяют как «дисгармоничную гармонию» или «асимметричную симметрию». Это отображено в появлении гибридных литературных форм за счет сочетания языка литературы с разными языками научного знания, а также актуализации «вторичных жанров»: апокрифа, мемуаров, эссе, комментариев, трактатов, палимпсеста, житий. Происходит процесс «мутации» жанров высокой и массовой литературы. Многообразие постмодернистских произведений объединяет такие специфические черты, как:

•        

•         растворение голоса автора в используемых дискурсах;

•         цитатно-пародийная многоязычность;

•         травестийное снижение классических образцов, ирония и пародирование;

•         игра с культурными кодами и знаками;

•         многоуровневая организация «двухадресного текста».

    Закономерно, что для исследования современной литературы старого методического инструментария оказалось недостаточно, поэтому во второй половине ХХ века карта литературоведческой науки запестрела новыми методиками.

     Из наиболее знаковых литературоведческих течений 60–80-х годов прошлого столетия, идеи которых продолжают быть влиятельными, стоит остановиться на трех: теории интертекстуальности, наратологии и неориторике. Все они не только развивались как потенциально возможные в использовании для анализа конкретного произведения, но и в теоретическом отношении, разветвляясь на многочисленные школы.

        Предложенная в 1967 г. теоретиком постструктурализма Юлией Кристевой концепция интертекстуальности спровоцировала настоящий переворот в сознании ученых и литераторов. Оттолкнувшись от идеи про диалогичность литературного произведения, автором которой был старательно умалчиваемый на родине россиянин М.  Бахтин, исследовательница выяснила, что любой текст является пересечением других текстов, следовательно он не может рассматриваться иначе, как вовлеченным в перманентный процесс смыслообмена с широкой культурной средой. Итак, каждый текст – это интертекст, а другие тексты присутствуют в нем на разных более-менее узнаваемых уровнях. Текст представляет собой будто новую ткань, сотканную из старых цитат: культурных кодов, формул, ритмичных структур, фрагментов социальных идиом – они поглощены текстом и перемешаны в нем, поскольку всегда до текста и вокруг него существует язык, или определенное семантическое поле. Это заложило фундамент для оценки постмодерного стиля мышления как цитатного, а произведений постмодернистской литературы – как «цитатной литературы» (Б. Морриссетт). Став воплощением мировоззренческой позиции постмодернистов о том, что «все уже сказано», теория интертекстуальности оказалась чрезвычайно продуктивной и значительно расширила горизонты понимания произведения как разомкнутой и открытой структуры.

        Однако еще нигде феномен интертекста не находил настолько полного проявления, как в гипертекстах сети Интернет, который смело можно назвать великим интертекстом эры постмодерна. Цитатность, безграничность, децентрованость, деперсонализация автора – эти признаки интертекстуальности являются неотъемлемыми характеристиками текстовых нарративов сети. Не удивительно, что исследование гипертекстуальности — одно из перспективных современных направлений литературоведения.

    Еще одним влиятельным течением, имеющим русские научные корни, является нарратология. Она вышла из фундаментального и новаторского исследования В. Проппа «Морфология волшебной сказки» и была ответвлением структурализма. Нарратология, или теория повествования, родилась в конце 60-х как следствие пересмотра структуралистской концепции с позиции коммуникативных представлений о природе искусства. В настоящее время это достаточно самостоятельная дисциплина с собственными заданиями и возможностями изучения текстов.

        Нарратологи считают, что в основе любого художественного произведения лежит глубинная структура, которая реализуется в активном диалогическом взаимодействии писателя и читателя. Объектом исследования здесь является способ подачи и распределение событий, о которых повествуется, то есть герои, которые действуют в пространстве и времени, а также способ воплощения формальной структуры произведения с точки зрения прямого или опосредствованного диалога писателя с читателем от первого, второго или третьего лица. Анализируя многочисленные повествования, ученые стремились найти единую формально-повествовательную модель, то есть структуру или грамматику рассказа, на основе которой каждый конкретный рассказ рассматривался в рамках отклонения от этой базовой, глубинной структуры. В настоящее время нарратология – это фундаментальная наука, изучающая проявления витальной активности как тексты, охватывая не только литературу, но и кинематограф, театральную драматургию, психотерапевтические нарративи, юридические тексты. Особенно актуальным для нарратологов стало учение Ю.  Лотмана — основателя тартуско-московской семиотической школы. Он предлагал рассматривать как текст проповеди священников, пророчества пифий, рекомендации врачей, социальные предписания, законы, произведения всех видов искусства, в частности архитектурные достопримечательности и целые города. Таким образом, ученые пытаются создать общую теорию повествования, которая должна преодолеть определенные филологические границы, рефлекторную замкнутость в рамках письменного стола, поэтому для исследования берутся разные формы текстов – речь, рисунок, сновидения и др.

       Не менее интересной является и новая риторика (неориторика) – дисциплина на пересечении теории литературы, лингвистики, логики, философии. Ее основателем был профессор Брюссельского университета Х.  Перельман, которого современники окрестили новым Аристотелем. Он осуществил тотальную ревизию методологической базы риторики как теории коммуникативного взаимодействия. Актуализируя проблему общения сквозь призму риторической модели коммуникации, ученый тематизировал две определяющие для философии ХХ ст. проблемы – времени и языка. Риторику Х.  Перельмана еще называют аргументативной, поскольку он сформулировал основы современной теории аргументации, сосредоточившись на задании присоединения аудитории к утверждениям оратора путем убеждения, то есть системы аргументов, в частности ценностно-оценочных суждений.

Второму направлению неориторики положили начало бельгийские литературоведы из университета Льежа, которые объединились в «группу µ» («мю» — первая буква греческого слова «метафора», которую они считали самой выдающейся фигурой риторики). Их «общая риторика» изучает приемы речевой деятельности, которые характеризуют, среди прочих, и связный текст в совокупности с прагматическими, социокультурными и психологическими факторами, то есть литературный дискурс.

   В 90-е годы прошлого века все эти три подхода к литературному произведению оставались актуальными, но только для практического применения. Новых теорий интертекста, нарратологии или риторики не появилось. Описывая эту ситуацию, литературовед и культуролог И.П.  Смирнов трансформировал известную метафору В.И. Ленина о том, что такое революционная ситуация: низы не могут, верхи не хотят. По его мнению, низы литературоведения еще могут, но его теоретические верхи уже не хотят. Таким образом, кризис, что наблюдается сегодня, – это, прежде всего, кризис теории, которая практически отсутствует. Ведь теория может возникать только в тех условиях, когда литература воспринимается как автономная сфера деятельности человека. Это и означает кризис науки о литературе, потому что без теории, только благодаря эмпирическим исследованиям, ни одна дисциплина развиваться не может.

      Преодолев несколько периодов теоретических инноваций, литературоведение сегодня очень отдаленно напоминает те интеллектуальные и институционные структуры, которые характеризовали эту науку в самые первые этапы ее профессионализации, после в 1810 года. В первую очередь, единства литературоведения и лингвистики больше не существует. После непродолжительного сближения в 60–70-е годы ХХ ст. — время, обусловленное попытками выработать метаисторичний статус определения литературы — лингвистика в настоящее время намного больше отдалена от литературоведения, чем философия, история, социология или антропология. Еще более важным является исчезновение свойственной когда-то литературоведению синхронности исторического и эстетичного подходов к литературе. Если в ХІХ ст. было естественным, что историческая дистанция, которая отделяет литературный текст от дня нынешнего, повышает его эстетичную ценность, то теперь сочетание исторического и эстетичного аспектов при анализе текстов кажется таким эксцентричным, что каждый конкретный случай уже нуждается в своем обосновании. Но поскольку литературоведение складывалось на основе двойного восприятия литературного текста — как источника этических ценностей и как иллюстрации показательных моментов национального прошлого — то в конечном итоге дисциплина закрепила эту двойную коннотацию в господствующей в официальной науке концепции «литературы». Сегодня, напротив, литературоведы сосредоточились на исторических или философских проектах, которые часто имеют большую, чем когда-либо прежде, эпистемологическую сложность и политическую легитимность. В то же время им все тяжелее преодолевать сохранившееся до сих пор в среде администраторов от науки (и, понятно, во вненаучных кругах) представление, будто литературоведы занимаются преимущественно и даже исключительно литературой.

        Кардинальные изменения связаны также с постмодернистским кризисом таких основопологающих концептов, как «истина», «объективность», который достиг наконец и науки о литературе. Интересно отметить, что свой взнос в этот кризис сделали очень разные направления научной мысли. Среди них ближайшее к литературоведению - деконструкция, которая использует литературные тексты, чтобы доказать невозможность существования нерушимых смысловых структур. Невзирая на принципиально другое философское обоснование, влияние теории систем — и, если брать шире, конструктивизма — только обостряло ситуацию.

          Одним из главных недостатков современного литературоведения является то, что оно очутилось в научной изоляции, очертив достаточно жесткие границы между собой и другими дисциплинами, как при определении предмета исследования, так и при выработке собственной методологии. За последние два десятилетия все громче звучат голоса тех, кто заявляет, что литературоведение не может дальше игнорировать открытия, сделанные человечеством во всей гуманитарной (да и не только) сфере. Как пишет теоретик американской школы биопоэтики Джозеф Керролл, всеобъемлющий и обособленный характер современной литературной теории, ее самодостаточность дают основания для существования двух полярных взглядов на сегодняшних литературоведов. В позитивном аспекте, открывающемся при взгляде изнутри, это уверенные в себе, уравновешенные, интеллектуально зрелые люди. Оценивая извне, то есть как профессионалы из других отраслей знания, ученые от литературы пренебрежительные, недалекие, спесивые, как провинциалы. Это продиктовано общей размытостью критериев определения интеллектуального уровня в гуманитарных науках.

           Именно по этой причине на Западе все большую популярность завоевывают те литературоведческие исследования, которые по своей методологии эклектичны и находятся на пересечении ранее не пересекавшихся смежных дисциплин.

          Ярким примером таких проектов являются Cultural Studies — культурные студии, или исследования. Их главная особенность — пестрый характер (это касается, прежде всего, методологии) и специфические политические акценты. В то же время они являются и академическим проектом, и социально-политическим движением, и интеллектуальной и политической идеологией в марксистско-постструктуралистском значении, поскольку текст рассматривают как форму политической практики. В понимании исследователей, современный мир — это тотальная классовая, расовая, этническая, культурная множественность. Отсюда и принцип «мультикультурализма», отталкиваясь от которого объектами исследований стали такие современные феномены, как поп-музыка, семиотика торговых центров (моллов), телевизионные новости, разные типы сексуального поведения, этнические меньшинства, комиксы, реклама, фильмы ужасов, Диснейленд, кукла Барби и тому подобное. Кроме того, разнообразные «меньшинства» получили академическую трибуну для высказывания своих взглядов, поэтому иногда культурные исследования называют «дискурсом меньшинств». Часто именно с этим направлением связывают рост популярности принципа «политической корректности». Культурные студии создавались в атмосфере напряженных дискуссий по поводу неотложных проблем современности, изменивших стиль жизни и социальные реалии западного общества: урбанизации, индустриализация, модернизация, разрушение западных колониальных империй и развитие новых форм империализма и неоколониализма, дезинтеграции локальных сообществ, создания глобальной экономики и распространения массовой культуры, развития массовых коммуникаций, возникновения новых разновидностей экономически и идеологически мотивированной миграции и возрождения национализма, расового и религиозного притеснения. Культурные исследования стали некой «культурной антропологией» современных постиндустриальных государств. Следовательно, Культура с большой буквы начала уступать место множественным, частным, исторически и социально определенным культурам. Они интерпретируются в рамках культурных студий уже не как образ жизни вообще (то есть собственно человеческий способ жизнедеятельности), а как многообразные образы жизни, что имеют качественную определенность, детерминированную материальными условиями.

         Толчком к формированию нового историзма (научной дисциплины на границах истории и литературоведения) в 80-е годы ХХ ст. стала необходимость выработки образовательных стандартов для университетского преподавания, литературной критики и литературоведения. В высших учебных заведениях США и Западной Европы возникли отделения по советской, восточно-азиатской, афро-американской проблематике. Распространились так называемые региональные (или культурные) исследования. Появление новых дисциплин, обусловленное по большей части политическими факторами, повлекло изучение целого пласта не исследуемых до сих пор текстов. Кроме того, это объяснялось тем, что основную массу студенческого и преподавательского состава составляли выходцы из среднего класса, которые принесли в образовательную среду свою проблематику и, кстати, были существенно инфицированы марксизмом. Начали активно развиваться исследования художественных произведений постколониального периода, феминистской и афро-американской литературы. Ученые, которые работали в этих направлениях, проводили самостоятельную политику по выбору текстов для изучения, выдвигая на первый план маргинальные произведения.

      Термин «новый историзм» впервые употребил С. Гринблатт в предисловии к специальному выпуску журнала «Жанр» за 1982 г., посвященном английскому Ренессансу. Он предложил рассматривать культуру как единый текст, созданный в результате взаимодействия творческих, социальных, экономических, политических импульсов, назвав свой подход «поэтикой культуры». Таким образом, понятие «текст» в новом историзме не соответствует фиксированному набору художественных произведений, признанных классическими в литературной критике. «Новые истористы» считают, что в реальности тексты переплетены между собой, тогда как способ классификации выражает одну из идеологий. Следовательно право на определение границ между текстами принадлежит интерпретатору.

      Последователи нового историзма настаивают на том, что текст — это арена борьбы разных сил. Они отрицают целесообразность построения неподвижной, целостной, единственной для всех картины мира. Собственная техника отбора, а также методологические разработки, необходимые для написания своей истории литературы, отличали новый историзм от консервативного подхода. Это история не событий, а людей и текстов в их соотношении друг к другу. Методология нового историзма соединяет три компонента: интертекстуальный анализ, который размыкает границы текста, связывая его со множеством других текстов — предшественников и последователей; дискурсивный анализ, размыкающий границы жанра, реконструируя прошлое как единый поток текстов; и, наконец, биографический анализ, что размыкает границы жизни, связывая ее с дискурсом, среди которого она проходит и который она продуцирует.

          Новоистористский подход является явно эклектичным. Одна из его главных целей — разрушение границ: между текстом и не-текстом, литературой и не-литературой, между жанрами, дисциплинами и культурными институтами. Этот проект задает новое направление интертекстуальному анализу: вместо диахронического текста, образуемого автономным историко-литературным рядом, здесь рассматривают синхронный текст, образуемый общей культурной системой. Это уже не просто интерес к связям между литературным произведением и его социокультурным контекстом, но радикальное переосмысление собственно понятий «произведение», «социокультурный контекст», связей между ними, а тем самым и «истории» как таковой. Все перечисленное  теперь  понимают  как  разные  типы  текстов.
            Исторические события — это события, которые случились или якобы случились в действительности, но которые перестали быть доступными прямому восприятию. Поэтому, чтоб превратиться в предмет для размышлений, их нужно описать и они являются описанными тем или другим природным или техническим языком. Уже только поэтому правомерно говорить об истории как о тексте. «Новые истористы»  выявляют  те аспекты исторической последовательности, которые ведут к разрушению, пересмотру или ослаблению господствующих кодов — социального, политического, культурного, психологического. Отсюда — их интерес к тем аспектам исторических свидетельств, которые можно назвать эпизодическими, анекдотическими, случайными, экзотичными, низкими, ужасными.

     Гендерные исследования (гендерология, гендерные студии) — новая междисциплинарная отрасль научных исследований, в центре которой находится пол как социокультурное образование. В последнее время в круг наук, связанных с гендерными исследованиями, все активнее привлекаются не только социальные, философские, экономические дисциплины, но и лингвистика, культурология, а также литературоведение. Хотя последнее менее всего методологически разработано и до сих пор не сформирована методика гендерного анализа текста. Невзирая на то, что в 60—70-х годах в западном литературоведении развилась феминистская критика, однако и в западных, и отечественных гендерных исследованиях в отрасли литературоведения преобладает эмпирическое начало. Для этого существуют несколько причин. Прежде всего, это маскулинность классического литературоведения, а также неопределенность самого понятия «гендер». Каждый исследователь вкладывает в этот термин свое, отчасти субъективное значение. Одной из самых продуктивных является такая дефиниция: «Гендер — это определенность человека, что возникает в результате социокультурного наполнения полового диморфизма, имеет систему смыслоемких символов и включает полово-ролевые стереотипы, нормы и гендерную идентичность. Это — определенный тип ментальности и социального поведения».

           Хотя много ученых пришли к выводу, что осмысление литературы и культуры сквозь призму гендера дает ценный материал как для литературоведения, культурологии, так и для гуманитарных наук в целом, однако только в 80-е годы исследования такого рода начали воспринимать как единый комплекс, наиболее приемлемый для анализа «инаковости женского сознания» и тех средств, посредством которых оно воплощается в литературе. Гендерные студии в литературоведении — весьма перспективная сфера исследований, а разработка гендерной поэтики как части исторической поэтики является первостепенным заданием современной науки о литературе. Предмет такой разновидности поэтики — это гендер, который выступает не как биологический пол, а как совокупность социальных репрезентаций, «культурная маска пола» в границах определенных социокультурных представлений, закрепившихся в обществе. Соответственно гендер рассматривают как важный концепт литературы, он выступает как измерение социальных моделей поведения, укорененных в конкретном типе культуры.

        Методологической основой гендерных исследований в литературоведении является концепция субъекта, разработанная в произведениях В.  Вулф, исследованиях Ю.  Кристевой, Ж.  Дерриди, Ф.  Лакана, в которых была раскрыта особая роль женщины в оформлении структуры человеческого сознания. Ю.  Кристева сформулировала теорию двойной детерминированости субъекта, согласно которой человек пребывает в борьбе двух начал — семиотического и символического. Речь идет об ином типе человеческого сознания: человека не как индивида, то есть целостного субъекта, а как фрагментированного, разорванного, мятущегося, лишенного целостности человека Новейшего времени. Как отмечает И.  Ильин: «В современном представлении человек перестал восприниматься как что-то тождественное самому себе, своему сознанию, именно понятие лица очутилось под вопросом, социологи и психологи предпочитают оперировать понятиями «персональной и «социальной» идентичности», с кардинальным и неминуемым несовпадением социальных, «персональных» и биологических функций и ролевых стереотипов поведения человека».

        Становится все очевиднее, что гендерная система общества влияет на создание, анализ и интерпретацию литературного произведения, которые отражены в его содержании и форме, а также особенностях читательского восприятия. Большинство феминистских критиков справедливо отмечает, что существует специфически женский читательский опыт, которому приходится преодолевать навязанные с детства традиционные культурные стереотипы мужского сознания, а следовательно, мужского восприятия.

        Гендерная поэтика оперирует не дихотомическим, а прежде всего — многоуровневым подходом к литературному произведению. Ю.  Кристева допускает выделение в составе художественного текста трех уровней: субъекта написанного, получателя и невложенных им текстов — это три инстанции, находящиеся в состоянии диалога. Гендер реализуется в этом случае на всех трех уровнях.

           Объектом гендерных студий являются зафиксированные в литературе социально-психологические стереотипы феминности и маскулинности, которые воплощаются в особой картине мира, системе персонажей, характере авторского сознания, объектно-субъектной системе и реализуются в специфическом типе женской-мужской литературы (языковых жанрах), что представлены в особенностях языкового поведения мужчин и женщин, своеобразном стиле женской и мужской поэзии и прозы, а также в жанровой системе. Гендерные исследования дают возможность отойти от традиционных литературоведческих и социально-политических трактовок, анализировать произведения с точки зрения представлений о понятии «мужественного» и «женственного», рассматривать их как конструкты культуры, постоянно эволюционирующие в исторической перспективе. Гендерное измерение способствует выработке нового взгляда на литературное произведение, а его интерпретация с учетом гендерной дифференциации обеспечивает поиск форм, которые бы отображали символы женского опыта, формируя тем самым гендерную поэтику.

        Исследователи отмечают значительный сдвиг в сфере гуманитарной методологии, связанный с усилением пространственно-географической компоненты. Вместо прежних мыслительных матриц, основанных на исторической парадигме, согласно которой любой материал располагался прежде всего на часовой оси и рассматривался в исторической ретроспективе, актуализировались такие способы осмысления материала, которые можно назвать географическими. Влияние «географического мышления» ощутимы и в литературоведении, которое все чаще оперирует метафорами пространства.

Учитывая усиление влияния творческих явлений на структуризацию человеческой вселенной (как отметил известный английский философ С.  Хантингтон, «культура изменит идеологию как линия противостояния в будущих международных конфликтах»), сформировались предпосылки для возникновения такой гуманитарной дисциплины, как геопоэтика (от греческого poetikos — «творческий»). Она стала воплощением самой существенной тенденции современной международной социокультурной жизни — «культурного самоопределения территорий», то есть тотального пересмотра географических границ, создания новых карт, прежде всего на основе культурных принципов. По меткой формулировке В.  Кулакова, главная идея геопоэтики «в том, чтоб поэты создавали столицы, где хотели».

        В политическом значении новая культурная география (этот термин часто употребляют как синоним к геопоэтике) предоставляет трибуну тем социальным субъектам, которые связаны с детериториализацией современного пространства  — со смещениями государственных и культурных границ, нео- и постколониальным развитием, маргинализацией одних и расцветом других территорий.

Геопоэтичний проект возник как результат самостоятельного поиска, реальных, развернутых в поливалентной рефлексии путешествий. Один из фундаторов новой дисциплины, основатель Института геопоэтики, шотландский писатель и неутомимый путешественник Кеннет Уайт сначала определил сферу интересов геопоэтики в границах экзистенциальной географии. Он отстаивал идеи духовной картографии, нового восприятия жизни, что освободилась, наконец, от идеологий, религий, социальных мифов. А следовательно возникла потребность в новом языке, способном выразить это новое бытие в мире: «Есть пределы литературы и пределы науки, и на этих границах — что-то вроде бортовых журналов, которые, вместо того, чтобы завернуть вопрос в семиотику или иную проблематику, пытаются описать этот мир по-новому». Таким образом, геопоэтика в авторском прочтении — способ, посредством какого Кеннет Уайт создает свои тексты; наука о мире (или наука постижения мира), где категория «поэтического» оказывается определяющей.

Геопоэтика является особым методом письма, похожим на дневник интеллектуала, или определенной разновидностью литературоведческих исследований, сфокусированных на том, как Пространство раскрывается в слове — от скупых упоминаний в летописях, сагах, бортовых журналах пиратов к чрезвычайно образно-поэтическим системам, например, В.  Хлебникова (Волга—Каспий), А. де Сент-Экзюпери (Сахара), Сен-Жон Перса (Гоби, острова Карибского моря) или П.  Гогена (Полинезия). Геопоэтика — это своеобразная реакция на постмодерные реалии настоящего, унизительное расчленение мира и души, продолжающееся в литературе уже несколько десятилетий. Ее апологеты стремятся вернуться к наивной заинтересованности первопроходцев, картографов, составителей словарей и собирателей мифов. Образцами является стиль произведений Марк Поло, Афанасия Никитина, научные странствия Н. Миклухо-Маклая, Н.  Пржевальского и др. Любая местность может рассматриваться как образ — поэтический, прозаичный, эссеистический. И тогда геопоэтика становится самым совершенным образом самой географии. Земной шар «упаковывается» геопоэтическими образами, как чемодан, и становится компактным, как маленький томик любимых стихотворений.

        «Энциклопедизм» такого подхода созвучен некоторым тенденциям в современной науке, пытающейся создать целостную, нерасчлененную картину мира. В настоящее время мы наблюдаем возвращение к тому научному синкретизму, который был характерен для Древнего Мира и Средневековья, когда магия, искусство, религия и науки еще не разложили все по своим отдельным полочкам.

Следовательно, на грани нетрадиционной, образной географии и литературы, которая трактуется локально, имеем широкое и достаточно перспективное ментальное поле под названием геопоэтика.

       Новая экономическая критика — относительно новое направление в американском литературоведении, его целью являются исследования на пересечении экономики и литературы. Экономика — это одна из самых престижных и социально ценных из неестественнонаучных дисциплин. Она сформировалась в результате длительной и планомерной интердисциплинарной экспансии, достигнув высокого статуса «почти естественной науки» с развитым формальным аппаратом, овладение которым нуждается в длительной академической подготовке. Понятно, что для гуманитариев «территория экономики» выглядит очень привлекательно.

        Интересно, что литературоведы, которые «двинулись» к экономике, встретились на полпути с экономистами, идущими в противоположном направлении. Миграция последних является следствием кризиса в их науке. В конце XX ст. история предоставила неоклассикам возможность почти неограниченного экспериментирования, однако крупномасштабные экономические эксперименты во многих случаях, прежде всего в России и странах третьего мира, были неудачными, а полученные результаты оказались диаметрально противоположными прогнозам неоклассической теории. Эти проблемы вынудили экономистов обратить внимание на очевидно слабые места своей теории. В результате ее радикального пересмотра экономисты приблизились к «гуманитарной территории». Сформировались такие самобытные научные отрасли, как:

• экономика литературы, занимающаяся изучением экономических (профессиональных, институционных) аспектов функционирования литературы как вида деятельности;

•     экономика в литературе, предмет которой — экономические понятия и явления внутри литературного произведения, экономическая проблематика в  литературных текстах;

•     риторика экономики и текстуальная экономика — дисциплины «между литературой и экономикой», которые анализируют взаимовлияние этого дискурса, их общую риторическую природу.

            В экономике литературы возможные два подхода — умеренный и радикальный. В первом изучаются экономические аспекты создания и циркуляции литературных текстов. А «умеренность» заключается в том, что рассматриваются явления, экономическая природа которых самоочевидна: тиражность, массовый и элитарный книжный рынок, литературный маркетинг, библиотечная статистика, гонорар, патронаж, процессы профессионализации/люмпенизации литераторов и т.д. Анализ этих явлений эмпирически важен, поскольку заполняет лакуны в истории литературы и ведет к более глубокому пониманию собственно литературных фактов.

        «Радикальная экономика литературы» допускает экономический взгляд на всю культурную сферу и прежде всего на отрасли, не связанные с «денежной экономикой» и экономическими институтами. Таким образом, утверждается уже не значение экономического для истории литературы, а тотальная экономичность культуры как таковой. К этому направлению относят разные попытки применить к литературному анализу теорию символического капитала Пьера Бурдье и другие теории невещественных капиталов, в частности концепцию социального и человеческого капитала Г. Беккера, который попробовал расширить сферу использования неоклассического метода на такие «неэкономичные сферы», как любовь, семейные отношения и эстетические преимущества.

        Проблематикой «между литературой и экономикой» заняты представители школы риторики экономики и исследователи, которых интересуют риторические, философские и семиотические аналогии внутри этого дискурса. Радикальнее всего представляется попытка Жана-Жозефа Гу создать общую теорию символических обменов. Он исходит из предположения, что принятая в обществе денежная система символически похожа на остальные системы, то есть исторический процесс абстрагирования денег — изобретение денег как обменного эквивалента, переход от металлических денег к бумажным и потом электрическим — отображает глубинный процесс эволюции символических систем Таким образом, существует связь между репрезентативностью денег и репрезентативностью живописи и литературы или представлениями о политической репрезентации.

                Экономическое и не-экономическое — это социальные феномены, между которыми не существует четкой физической границы. Ее определение и является предметом общественного диалога. Если культура пытается вытеснить, замолчать экономическое, а экономика так же поступает с пространством свободы на собственной территории, зарясь на чужую, то именно новая экономическая критика стремится быть чем-то наподобие демилитаризованной зоны между этими враждебными лагерями.

            Окинув взглядом далекие горизонты зарубежных научных практик, время оглянуться и вокруг себя. Действительно ли не «все так плохо в нашем доме», ведь о кризисе современного украинского литературоведения не говорит разве что ленивый? И до сих пор сохраняет свои позиции так называемая академическая методология — детище советской идеологии. Последняя уступила место национальной риторике, однако суть и принципы такого литературоведения неизменны. Давно устаревшими терминами наподобие «тема и идея произведения», «образ главного героя», «мотивы поэзии» по большей части оперируют ученые старшего поколения, которые, однако, продолжают преподавать в высших учебных заведениях, а следовательно — прививают знания не первой свежести молодым филологам. Они и не слышали о том, что солнце культурно-исторического метода уже зашло, и если исследовать литературную классику, написанную до ХХ ст., с его помощью еще худо—бедно, но можно, то адекватно воспринимать модернистские или постмодернистские произведения студенты-гуманитарии просто не обучены.

                Интересно, что в последнее время в кругу отечественных литкритиков распространились заявления о «толкотне на методологическом поле» (Иван Дзюба) и «разгуле методологий» (Михаил Наенко). Это якобы угрожает национальной культуре, которая и так страдает от постколониального синдрома. Хотя оснований для разочарований в достижениях современного литературоведения куда больше именно на Западе, где у ученых уже аллергия на всяческие имманентизации, деконструкции, метанарации, диспозитиви, интрадискурсы и т.д. Вместо этого в Украине «за последнее десятилетие, кроме антологии критических текстов, изданной Марией Зубрицкою, не появилось ни одного исследования о новейших западных методологиях, где бы широко и основательно анализировались возможности и ограничения постструктурализма, нового историзма, рецептивной эстетики, даже формализма». Вся эта современная литературоведческая классика осталась не актуализированной и не отрефлексированой.

                Действительно, между Западом и Востоком Европы в плане генезиса постмодернизма имеется кардинальное отличие. На Западе постмодерн стал проявлением «цивилизации конца» с его концом метафизики, концом ньютоновской физики, концом искусства у Гегеля и смертью Бога у Фрейда и Ницше, концом сюжета в Мишеля Фуко и смертью автора у Ролана Барта. Вместо этого Восток Европы — не постмодерная цивилизация, хотя он тоже переживает период «пост», но это всего лишь посттоталитаризм. А следовательно слова Дмитрия Стуса о «несоответствии модерных методик для описания немодерного общества» не лишены смысла. Однако странно, что закономерная потребность в изучении мирового культурного опыта, частью которого является постмодернизм, трактуется как «клонирование без правил» и «упрямая толчея на просе, которое западные куры давно расклевывали», а также аллегорично сравнивается с супермодным окном из металлопластика, вставленным в кривые соцреалистические откосы, которое обречено на то, что его вынесет на асфальт первым осенним ветром. Почему-то немногие осознают, что невозможно, стремясь любой цене «перенять все наилучшее с Запада», отбрасывать саму его нынешнюю суть, сконцентрированную в постмодернизме. Бессмысленно закрывать глаза на то, что независимо от нашего желания становится объективной реальностью украинского общества.

            Из-за отсутствия системного изучения и усвоения постмодерных литературоведческих практик страдает прежде всего отечественная наука. Ведь поверхностная осведомленность с такими базовыми понятиями, как «архетип», «миф» или «структура» ведет к созданию псевдонаучных работ, в которых результаты притянуты за уши, выводы предварительно определены еще до начала исследования, а факты, которые не вписываются в концепцию ученого, просто игнорируются, чтобы не портили картины. Вместо этого действительно системные, глубокие труды, как например Гр.  Грабовича «Шевченко как мифотворец», воспринимаются в штыки и подвергаются остракизму, потому что якобы они посягают на национальные святыни.

           Среди всех проанализированных выше наиболее актуальных в настоящее время в мире литературоведческих течений больше всего повезло в Украине гендерным студиям. Исследования по этой тематике начались в начале 90-х преимущественно литературоведами, литературными критиками и социологами. Определенной точкой отсчета можно считать семинар по феминистичной критике, начатый в 1991 году при Институте литературы НАН Украины Саломией Павличко. Деятельность семинара по активной публикации материалов продолжалась до 1998 г., когда был создан Центр гендерных студий, который объединил специалистов из разных отраслей гуманитарного знания. В 1997 году начал деятельность Киевский институт гендерных исследований. При этом ни культурные студии, ни новый историзм, ни тем более геопоэтика или новая экономическая критика не нашли отечественных апологетов. Хотя следует отметит, что эти гуманитарные проекты — не какие-то финтифлюшки для пресыщенной научной общественности Запада, а попытки решить неотложные проблемы нашего времени.

            В западных научных кругах уже поняли, что нельзя ограничиваться только внутренними реформами, только переосмыслением литературоведения как дисциплины; все это давным-давно устарело. То, что литературоведы склонны воспринимать как кризис их дисциплины, в действительности является частью намного более масштабного процесса — трансформации гуманитарных наук в целом, результат которого зависит от перестройки новых епистемологических, институционных и практических отношений между гуманитарными и негуманитарными науками.

Так нужно ли упрямо настаивать на сохранении традиционных канонов литературоведения? И стоит ли, с другой стороны, утверждать, что те знания, методы и навыки, которые литературоведение столько лет вырабатывало и совершенствовало, в будущем станут лишними? Пока отечественные гуманитарии избегают ответов на эти вопросы. А они уже давно актуальны.

Анна Бандальер 

Комментарии

Добавить новый

Оставить комментарий
Имя:
Email:	не уведомлятьуведомлять
Веб-сайт:
Тема:
UBB-Код:	-цвет-aquablackbluefuchsiagraygreenlimemaroonnavyolivepurpleredsilvertealwhiteyellow -размер-крошечныймаленькийсреднийбольшойогромный
	Пожалуйста, введите проверочный код, который Вы видите на картинке.

Hosted at it-m

3.26 Copyright (C) 2008 Compojoom.com / Copyright (C) 2007 Alain Georgette / Copyright (C) 2006 Frantisek Hliva. All rights reserved."