Art Pages

Признаться себе в том, что жизнь не удалась, - задача не из легких. Взвешивая все сомнения, расставляя акценты, рассматривая аргументы и сравнивая их с фактами, путь к осмыслению  тернист и насыщен душевными и, зачастую, физическими страданиями. Каждое утро просыпаться с желанием вернуться в смутно различимую точку отсчета -  туда, откуда все пошло не так, как планировалось, - занятие сложное и морально обременительное. По сути, это самый простой способ опустошить свою жизнь: оглядываться с тоской назад и с ужасом смотреть вперед, потому что впереди-то ничего толком не рассмотреть.

Еще сложнее всматриваться в будущее, если в соседней комнате в дикой агонии мучается твоя сестра. Для нее больше нет никакого содержания в грядущем, она изгибается на влажных простынях, ее мышцы сводит судорогой, каждый крик дается с трудом, но она кричит, потому что это способ не только противостоять боли, но и извращенная попытка общения, следствие несостоявшихся разговоров, избыток невысказанных чувств. Ее зовут Агнесса, и она умирает. В соседних комнатах медленно, почти не дыша, едва касаясь пола, скользят тенями две ее сестры - с виду наивная и сентиментальная Мария и строгая, сдержанная в эмоциях Карин. Их привела в этот семейный особняк болезнь сестры, и хотя Карин и Мария спешат на каждый крик умирающей, совершенно очевидна обременительность для них этой ситуации. Сестер вовсе не раздирают внутренние противоречия, основанные на этических нормах,  наоборот, они с нетерпением ждут смерти Агнессы, несмотря на всю жестокость таких ожиданий.

Жизни Карин и Марии не сложились, но, в отличие от Агнессы, которая много лет была больна, и это не позволяло ей строить планы на будущее, у них была возможность, по меньшей мере, попытаться. Нам мало что будет известно о прошлом сестер,  но стоит всмотреться в их уставшие пустые лица, чтобы понять бессмысленность и отчаянность их настоящего. Они живут в одном доме со смертью; они ждут, когда смерть заставит их несчастную больную сестру замолчать, когда наконец-то замолкнут эти страшные крики, которые сводят их с ума; они не любят друг друга, как, впрочем, не любят и самих себя. Они совсем не боятся смерти сестры, но страшатся собственной смерти, которая окончательно обнажит всю бессмысленность их жизней, "которые уже поздно менять, да и непонятно, как это сделать" (В. Гордеев).

Единственный, кто всегда рядом с умирающей Агнессой, - служанка Анна. Она несчастна, как и все обитатели этого дома. Ее дочь умерла, но смерть все равно не отпустила ее, оставшись с Анной рядом. Она смотрит на своих хозяек с тоской, которая время от времени окрашивается то презрением, то страхом. Практически не отходя от постели Агнессы, Анна ночи напролет проводит рядом с ней. Она прижимает бледную дрожащую Агнессу, как родную дочь, к своему обнаженному пухлому материнскому телу, шепчет ей на ухо слова успокоения, стараясь смягчить муки больной и заглушить ее крики. Анна - воплощенное милосердие, спокойствие. Образ ее наполнен красотой, теплотой и светом. В Анне присутствует некая библейская монументальность, смотрящаяся особенно выразительно на фоне бездушия сестер Агнессы.

История Бергмана безжалостна с первого кадра. Мучительные воспоминания, которые всплывают в памяти умирающей женщины - воспоминания о матери, наполненные обидой и ревностью из-за недостатка нежности и внимания. Молчаливая, замкнутая девочка, подглядывающая за своей матерью из-за штор и боящаяся приблизиться к ней, - эта девочка станет несчастной Агнессой, которая не выдержит и в страшных судорогах будет кричать перед самой смертью: "Как же мне больно!" А после того, как Агнесса умрет в особняке, в котором все стены выкрашены в красный цвет и мебель подобрана в тон стенам, вдруг обнажится вся уродливость его обитателей. За этим очень удобно наблюдать: оператор (получивший, к слову, за эту работу "Оскар") беспощадно приближает лица медленными крупными планами. Можно рассмотреть каждую морщинку на этих припудренных лицах, фальшивость слез, нервно сжатые потрескавшиеся губы, глаза, полные  страданий и разочарований, в которых отражается пустота неудавшихся судеб.

В это трудно поверить, но смерть Агнессы покажет, что все еще хуже, чем нам казалось. Рыдающая Мария и нервно агрессивная Карин сойдутся в совершенно непредсказуемом эмоциональном поединке, который одновременно раскроет и еще больше запутает их характеры. Так, к примеру, Мария попытается по-сестрински поцеловать старшую сестру, на что Карин отреагирует болезненно резко, оттолкнув Марию со словами: "Ты же знаешь, что я ненавижу любые контакты". Но пыталась ли Мария поцеловать сестру действительно по-сестрински? И насколько Карин должна ненавидеть любые контакты, чтобы - шокированные просмотром "Пианистки" приготовьтесь - для получения удовольствия засунуть себе во влагалище осколок разбитого бокала и, придя к своему ненавистному мужу, лечь на кровать и начать размазывать кровь по лицу с абсолютно счастливым видом? И было ли это галлюцинацией, когда умершая Агнесса вдруг воскресла и стала просить своих сестер согреть ее руки?

Ингмар Бергман снял совершенно жестокий в своем психологическом реализме фильм, пропитанный запахом душевных разложений. Эта история пришла из видения великого режиссера: "Первый кадр возвращался постоянно: красная комната и женщины в белых одеждах. Случается, в мозгу настойчиво, вновь и вновь, появляются какие-то видения, а я не знаю, чего они от меня хотят. Потом они пропадают и появляются вновь точно такие же, как и раньше. Четыре одетые в белое женщины в красной комнате. Они двигались, перешептывались, вели себя в крайней степени таинственно. Я как раз в то время был занят другим, но поскольку они являлись ко мне с таким упорством, понял, что они чего-то от меня хотят...Описываемая сцена преследовала меня целый год. Сперва я, естественно, не знал, как зовут этих женщин и почему они двигались в сером утреннем свете в комнате с красными обоями. Раз за разом я отбрасывал это видение, отказываясь положить его в основу фильма (или чего-то еще). Но видение упорствовало, и я нехотя его растолковал: три женщины ждут смерти четвертой. Они дежурят по очереди". В одной из своих книг Бергаман рассказал и о том, что "Шепоты и крики" - единственный его фильм, который нельзя было снять в черно-белой палитре. Мастер снимал свой фильм в заброшенном поместье, где он смог беспрепятственно выкрасить сцены в удушливый красный цвет - цвет души, по мнению Бергмана: "Ребенком я представлял себе душу в виде дымчато-синего, похожего на тень дракона, некоего громадного парящего крылатого существа - наполовину птицы, наполовину рыбы. Но внутри дракон был сплошь красный".

Несмотря на наличие мужских персонажей, "Шепоты и крики" - удивительная женская история, рассказанная без лишних образных приемов, совершенно прямо и откровенно. Благодарить за такую доходчивость стоит, конечно, и актрис, составивших прекрасный драматический квартет, - Лив Ульман, Ингрид Тулин, Харриет Андерссон и Кари Сильван.

Но не сгущены ли краски в этой истории? Смотря что вы понимаете под сгущением красок - это единственный ответ, который напрашивается сам собой. Режиссер нарочито демонстрирует крупным планом уродливость цинизма, выраженную в умении не видеть и не замечать. Это история о пустых  бессмысленных жизнях красивых женщин, о шепотах, наполненных ложью, и о криках, просящих о помощи. И о смерти, конечно же. Но не о той смерти, которая представляется билетом в долгое путешествие, а о смерти как о безусловной точке в конце жизненной прямой. После которой нет ничего, кроме пустоты.

Алесь Марков